Со стариком удэгейцем по прозвищу Маята последний раз я виделся летом 1977 года на Тракторной мари, когда отраба¬тывал в госпромхозе «ягодную повинность». В ту пору назы¬вали так нововведение дирекции, которое обязывало каждого охотника сдавать на заготпункт не менее двухсот килограммов любой дикой ягоды. С теми, кто не выполнял этого задания, ввиду избытка желающих получить на зиму охотничий уча¬сток, дирекция оставляла за собой право не заключать дого¬вор на промысел пушнины.
В Красный Яр я прибыл лишь к концу августа, когда сбор голубики в госпромхозе был почти завершен. Приехал на сво¬ей лодке из Улунги, где жил и охотился в те годы. Ни охото¬веда, ни директора на месте не было: мотались по делам. На¬чальник участка, удэгеец по фамилии Уза, на вопрос запозда¬лого сборщика: «Где взять тару?» ответил коротко и ясно: «Ез¬жай на Тракторную. Там Маята стоит. У него бочку возьмёшь. Ягода уже сыпется, но собирать ещё можно».
Маяту я знал давно и был рад, что не придётся работать в одиночестве.
Уже через час, закупив в магазине провианту дня на три- четыре и пару бутылок водки, я погнал свою лодку вниз по те-чению.
Река в этих местах спокойная: ни порогов, ни заломов. Вре¬мя было полуденное. Торопиться некуда, поэтому ехал не бы¬стро, так, чтобы движение в меру освежало. Поначалу я с любо¬пытством рассматривал берега. В этих местах они то высокие, покрытые густой черневой тайгой, иногда сменяемой березня¬ками и лиственничными рединами, то низкие, густо заросшие чозениевыми лесами. Потом, вспомнив, что в это время на ко¬сах могут греться на солнце черепахи, стал всматриваться в бе¬рег в надежде увидеть хотя бы одну. Вскоре на песчаной косе, у самой кромки воды, рядом с колышком от рыболовной сети, заметил нечто, напоминающее черепаший панцирь. Как толь¬
23
ко я попытался изменить курс, чтобы подплыть ближе, похо¬жая на камень животина шевельнулась и на удивление шустро скользнула в воду. Мой интерес к этим пугливым тварям про¬пал. Чуть прибавив газ на румпеле, я устремил взор в даль, по¬грузившись в воспоминания, связанные со стариком удэгей¬цем по прозвищу Маята.
Маяту на реке, по меньшей мере от Верхнего Перевала до Улунги, знали почти все. Не столько потому, что он слыл ге¬роем Отечественной, к этим его заслугам большинство людей относилось равнодушно, просто потому, что люди, проплывая на лодках по своим делам мимо одинокого шалаша на речной косе, знали — это жильё чудака Маяты. О нём ходило много всяких слухов, в которых трудно было отделить правду от вы¬мысла. Мне же этот старик ещё с первых встреч показался че¬ловеком очень необычным.
Маята редко появлялся в деревне, где у него из родствен¬ников был единственный брат. Летом он обычно жил на реке, переталкивался шестом от косы к косе в своей старенькой лод¬ке, выдолбленной из тополевого бревна. Питался он в основ¬ном рыбой, которую бил острогой или ловил своими веч¬но дырявыми сетёнками. Хлеб, соль и спички выменивал на улов. Иногда старику удавалось застрелить зазевавшегося из¬юбря из своей перемотанной проволокой одностволки. Тогда находились деньги, чтобы купить рыболовную снасть, что- нибудь необходимое из одежды или снаряжения. На зиму Маята обычно напрашивался к кому-нибудь из охотников в помощники.
К недостаткам Маяты можно было отнести его страсть к выпивке, а также периодически проявлявшуюся в нём стран¬ность, которая состояла в том, что он мог ни с того ни с сего на какое-то время бросить все дела и погрузиться в отрешён¬ное самосозерцание. В такие периоды с ним трудно было об¬щаться, он почти ничего не ел и не разговаривал. Такие вещи, хоть и редко, случались с ним даже зимой. Зная за собой та¬кую странность, старик не любил беспокоить людей и старал¬ся держаться от них на расстоянии. Возможно, что причины его отшельничества были и иными.
Сначала мне вспомнился случай, как в феврале того же семьдесят седьмого года мы воскресили Маяту из мертвых.
24
После окончания охотничьего сезона мне срочно нужно было попасть на большую землю, и я договорился уехать из Улунги вместе с охотоведом, который приезжал туда со своим помощ-ником на снегоходе. К концу дня в районе Каялу, примерно на середине пути до Красного Яра, наш снегоход основательно влетел в наледь. Ничего не оставалось, как заворачивать в бли-жайшее зимовье раньше времени и ночевать. Позавчерашний снег вокруг жилья был девственно чист, из чего следовало, что хозяев в нём нет. После того как закипел чай, и мы, громко разговаривая, мирно уселись отужинать, за спиной моих спут¬ников, в тёмном углу на нарах, под грязными лохмотьями, вдруг кто-то заворочался. Мы окаменели и с открытыми рта¬ми уставились на груду тряпок. Шевеление под ними повто¬рилось, и даже послышался какой-то звук. Показаться явно не могло. В мгновение мы оказались на улице, каким-то образом просочившись почти одновременно через совсем не большой дверной проём. Шутки шутками, но случаи, когда медведи- шатуны забирались в зимовья и засыпали там, всем охотни¬кам на Бикине были известны. Держа наготове кто топор, кто ружьё, приготовились отразить нападение хищника, однако медведь появляться отказывался. Постепенно мы успокои¬лись и, наполовину протиснувшись внутрь, стали светить фо¬нарями в угол, при этом истошно гукая. Вскоре из кучи серых тряпок появилось лицо человека, глядящее куда-то мимо нас. В нём мы не сразу признали Маяту.
Как потом оказалось, Маята в очередной раз погрузился в своё странное состояние и пролежал так, не вставая, больше суток. Слава Богу, морозы уже не лютовали, и старик просто впал в оцепенелое забытьё. Кое-как мы отпоили его горячим чаем. Утром, убедившись, что Маята окончательно ожил, от¬правились дальше. Ехать с нами в посёлок он отказался на¬отрез.
Живо представив, какие напуганные были у нас рожи в мо¬мент воскрешения из мёртвых, я вдруг так расхохотался, что чуть не выпал из лодки.
Вослед за смешным вспомнилось грустное. В Улунге одно время жил охотник по прозвищу Болт. Прагматичный и жад¬ный до денег, он каким-то чудом отхватил огромный охотни¬
25
чий участок в верховьях реки Улунги. Разговорившись как-то со стариком, Болт смекнул, что деда можно выгодно припа¬хать. Старик вполне может заниматься дровами, варить еду, мездрить пушнину, строгать лыжи и делать ещё кучу дел, вре¬мени на которые на промысле всегда не хватает. И всё это бесплатно. Отзывчивый на просьбы людей, к тому же давно мечтавший побывать в истоках Улунги, Маята согласился на предложение. Однако масштабным планам смелого таёжника из города сбыться не довелось. Буквально через три дня после того как они добрались вертолётом на участок, самонадеян¬ный Болт умудрился сломать себе ногу. Переходя с большим грузом реку на перекате, он оскользнулся и неудачно упал. Нога попала между камней, и кость лопнула в лодыжке. Со¬стояние Болта было не шутейное. До посёлка по тропе почти девяносто километров. Старик-удэгеец этого района не знал совершенно. Запаниковавший Болт взмолился: «Батя, выру¬чай, не дай погибнуть во цвете лет». Как потом рассказывал сам Болт, дед помог ему наложить на ногу фиксирующую по¬вязку, натаскал в зимовье дров и, взяв только спички и своё старенькое ружьё, ушёл в посёлок за подмогой. В посёлке ста¬рик был уже утром следующего дня. Когда Маята зашёл на ме¬теостанцию, чтобы передать просьбу о помощи от попавшего в беду охотника, видавший всякое местный начальник, оце¬нив взглядом изодранную сучками одежду на старике, спро-сил: «Ты чё, дед, ночью шёл что ли?». На что тот ответил: «А как же, там же человек помирает».
Человек не помер. В тот же день прилетел вертолёт и бла-гополучно доставил потерпевшего в больницу. А дед так и остался на зиму в посёлке, пригревшись на этот раз возле ме¬теостанции.
Самым удивительным рассказом, который мне довелось слышать о Маяте, был рассказ об умении старого удэгейца ла¬дить с дикими зверями. Среди охотников давно ходили слухи, что Маята может заговорить любого зверя, даже тигра. Один из таких случаев, который рассказывали охотники, произо¬шёл еще в пятидесятых годах. В то время Маята охотился на Тахоло вместе со своим сверстником Ингелеем. Как-то друзья наткнулись в тайге на тушу только что добытого тигром каба¬на, которого хищник ещё не успел отведать. Почуяв прибли¬
26
жающихся людей, тигр на всякий случаи отошел от своей до¬бычи. Дело было в марте, и все запасы продуктов у охотни¬ков подыстощились. Кабанья туша была как нельзя кстати. Обрадованный Мигелей достал нож, чтобы нарезать свежего мяса, но Маята схватил его за руку: не мы добыли, не нам и трогать. Мигелей стал обвинять товарища в трусости. Мол, ты чё, боишься тигра, «да пусть только сунется, мы ему покажем, где деньги зарыты». Но Маята был непреклонен. Дело дошло чуть не до драки. Маята так и не дал Ингелею прикоснуть¬ся к мясу. Каково же было их удивление, когда примерно че¬рез неделю, проснувшись утром в зимовье, они обнаружили под окном с той стороны, где спал Маята, следы тигра и туш¬ку только что задавленного им барсука. Хозяин тайги явно отблагодарил Маяту за то, что тот не разрешил Ингелею за¬брать законную добычу тигра. Как тигру удалось узнать, что именно Маята оставил ему мясо, осталось загадкой.
Марь Тракторная, наречённая так ещё в апогей коллек-тивизации, как и всё голубичные мари в этих местах, пред¬ставляла собой широкое сырое пространство в речной пойме, заросшее кустарником голубики вперемешку с таволгой, бо¬лотным багульником и козьей ивой. Из деревьев в таких ме¬стах обычно растут в основном лиственницы, иногда с редкой примесью берёзы. Со стороны реки к мари высоким зелёным валом подступали молодые чозенники.
Жара почувствовалась сразу, как только лодка ткнулась в берег. На косе, напротив ягодной мари, стояло около десятка остовов для накомарников из тальниковых жердей. На не¬скольких из них были укреплены самодельные пологи из ярко¬го ситца. Все кусты в округе утоптаны, словно по ним прогнали роту солдат. Кое-где виднелись кучи увядших веток, редкие об¬рывки газет и высохшие ленты тальникового лыка.
Накомарник Маяты стоял поодаль основного «городка», в устье старичной протоки. Из-под серого ситцевого мешка тор¬чали такие же серые, с кручёными жилами ноги самого Мая¬ты. Рядом в тени, вывалив язык, сидел чёрный лохматый пёс. Недвижимый воздух, казалось, был мутен и тягуч. Пахло кис¬лой ягодой и кострищем.
27
Край полога зашевелился и приподнялся. Оттуда пока¬залось мясистое, усыпанное оспинами варёное лицо с ред¬кой щетиной на подбородке, толстыми губами и маленькими пронзительными коричневыми глазками в узких прорезях. Сколько лет его обладателю, угадать было невозможно. Пока хозяин рассматривал гостя, пёс закрыл пасть и насторожился. Наконец лицо исчезло. Снова показались ступни ног, потом задница, обтянутая засаленными штанами, за ней — голая, узкая, на удивление ещё гладкая спина цвета сдобренного мо¬локом шоколада, худые жилистые руки и, наконец, большая, покрытая короткой седой щетиной голова на тонкой жили¬стой шее. Поднявшись во весь свой полутораметровый рост и изобразив на лице счастье, насколько это было возможно, Маята запел:
— О...её. Кого я визу. Родной друга приехал.
— Здорово, старина. Отдыхаешь?
— А...а. Ни говори, друга. Я им говорю, засем спесите. Зара вон какая. Не...е...т. Торопятся, спесат.
Подтянув повыше лодку, я принялся выбрасывать на косу привезённое барахло.
— Сицас, сицас, — услужливо запричитал Маята, кинулся к ближайшему свободному остову и вскоре притащил оттуда жерди для накомарника.
Пока я устанавливал полог, Маята суетливо помогал, шумно дыша. Увидев мелькнувшую в моём рюкзаке бутылку, остановился. Постоял немного в раздумье. Потом вдруг ки¬нулся к своему жилью. Вскоре оттуда стали доноситься его ругательства. Я оставил в покое рюкзак и стал наблюдать за действиями приятеля. Маята, вспоминая чью-то мать, выско¬чил из своего полога и стал лазить по кустам. Похоже, что-то искал. Наконец он вылез на косу, держа в руках пустой коте¬лок, и объяснился.
— От скатина. Такой капитальный маны был. Все съела, су- цье вымя.
Подняв хворостину, кинул её в сторону собаки.
— Пасла отсюда.
Убедившись, что собака удалилась, некоторое время он по-стоял, что-то соображая, потом, прихлопнув ладошкой по ма¬кушке головы, проговорил:
28
— Ладна, сицас рыпки заталахоним.
Снова полез в кусты, на этот раз туда, где просматривался залив, перегороженный цепочкой берестяных поплавков.
С мари на косу стали подходить люди — работники лесхо¬за. Первым появился молодой стройный удэгеец в повязан¬ном на голове белом платке, в синем спортивном костюме и коротких резиновых сапогах. На спине его еле умещалась на¬полненная доверху ягодой берестяная торба. За ним, беспре¬рывно обмахиваясь, вышли две женщины в белых косынках, белых, измаранных ягодным соком, будто окровавленных, ру¬бахах, заправленных в чёрные ситцевые шаровары. У той, что постарше, на спине был такой же короб, другая несла вёдра. Даже издали было видно, что женщины сильно устали. Едва переставляя ноги, все трое скрылись среди чозений, за ко¬торыми просматривались деревянные бочки. Вскоре на косу вышли ещё двое сборщиков. На этот раз взрослые мужчи¬ны. Они прошли совсем близко от меня. Оба в промокших от пота энцефалитных костюмах. Местные охотники эту одежду метко назвали «сифилитниками». Увидев на косе нового че¬ловека, люди поздоровались кивком головы, так и не сменив страдальчески-свирепого выражения на лицах.
Не прошло и четверти часа, как задымились костры. По-степенно лица людей отмякли. Засветились улыбки. Женщи¬ны, сбившись у костра, принялись готовить пищу. Мужики, тихо переговариваясь, полезли в воду.
Я тоже освежился в реке и прилёг на горячие камни воз¬ле костра. Пока варился рис, Маята осмолил на огне прине¬сённых с залива чебаков и мелко накрошил их на плоскости весла. Посолив сырую рыбью мякоть, поднёс закуску к костру. Аккуратно установил весло на камнях. Получилось нечто вро¬де стола. Проверил надежность сооружения лёгким нажатием руки, принялся искать кружки. Когда всё необходимое было рядом, он наконец успокоился. Немного посидел для прили¬чия. Всё-таки не выдержал моей преступной медлительности. Поводив рукой по коротко остриженным волосёнкам на голо¬ве, начал намекать разговором:
— Закуски-то, закуски. 0...её...ё, мильёны.
Я намёк понял.
— Может, не стоит спешить? К вечеру попрохладнеет, а?
29
— А мы по грамулецке, — маленькими, почти детскими пальчиками проиллюстрировал расстояние в несколько мил-лиметров.
Пришлось вставать и нести с реки заранее положенную в воду бутылку. Маята принял её бережно, словно дитя, и, отко¬вырнув жёлтым зубом алюминиевую пробку, плеснул на са¬мое дно кружек. Зажав свою посудину в ладошках, произнёс:
— За встречу. Я всё думал, как вы меня тогда наели. Замёрз бы... Сердесный ты музык. Гэ!
Стукнув кружкой о кружку, я ответил:
— Будь здоров.
К ночи, когда в бутылке оставалось ещё больше половины, Маята уже успел побывать в стельку пьяным и вздремнуть ря¬дом с потухшим костром. Я тоже, слегка разомлевший на жаре от выпитого, заснул в своем пологе и не заметил, как насту¬пил вечер. Проснувшись, вылез на воздух и принялся разду¬вать огонь, чтобы вскипятить чаю. Треск сучьев разбудил Ма- яту. Он зашевелился и сел:
— О е...ё, узе ноць. Нада зе так упиться. Совсем старый, ни- кудысний.
— Сколько ж тебе лет? — спросил я старика, перестав дуть на угли.
Маята посмотрел куда-то в небо, вроде там что-то было на-писано, и через некоторое время ответил:
— Вроде, семьдесят два. А мозет... семьдесят три.
— Да, возраст. Слушай, старина, я слышал, у тебя орден есть. Это за Отечественную?
— А...а, ницё особенного. Воевал как все. Раньсе белку стре-лял, потом самураев стрелял. Ты знаес, я тебе так сказу: уби¬вать людей дазе на войне ницего хоросого. Его, дурака, уми¬рать кто-то науцил, и мне деваться некуда — тозе помирай. Глупый народ. Цё ни зивётся. А...а, луцее не вспоминать.
Он махнул рукой и, привстав, дотянулся до бутылки. Плес¬нул себе в кружку. Выпил. Сморщился весь, сложил губы тру¬бой и, выпустив воздух, проговорил:
— Ух и крепкая, собацья дуса.
Когда загорелись ярко и почти бесшумно тальниковые су¬чья и незаметно подкравшаяся августовская ночь накрыла ма¬ленький костерок чёрным колпаком, Маята заговорил снова.
30
— Однако, помру я.
— Удивил, все мы там будем.
— Не...ет. Ты есё не помрёс. Ты есё молодой. А я помру. Я цусствую.
— Как же ты чувствуешь?
Обтерев рукавом комаров на лице, Маята тише обычного ответил:
— Болсой Саман мне сказал.
— Какой такой шаман? Сколько живу здесь, ни разу не слышал, чтобы среди удэгейцев Большой Шаман был.
— Э...э, нициво вы не знаете. На Бикине много саманов. Они все зивут здесь. Иногда я разговариваю с ними.
— И что же они говорят?
— Они сердятся. Люди забыли свои обыцаи. Если удэгей¬цы не вспомнят свои обыцаи, их здёт больсая беда. Я сказал об этом людям. Никто не верит. Все смеются.
Я был не готов продолжать эту тему. Спросил лишь:
— А как ты считаешь, Бог есть?
— Бох кругом: в лесу, в реке, в людях, — расставив руки, по-вёл ими вокруг.
Мне вспомнилось умение Маяты общаться с дикими зве¬рями, и я решил спросить об этом.
— А, Куты Мафа? — понял он наконец, что я спрашиваю о тигре.
— Его действиями тозе управляет Больсой Саман.
Не совсем поняв в тот момент, что старик имеет в виду, я попытался перевести разговор в другое русло.
— Слушай, старина, а дети у тебя есть?
Маята долго не отвечал. Снова налил водки и выпил. По¬сидел, уткнувшись лицом в ладони, вздохнул, поднял голову и заговорил:
— Зены у меня не было. С зенсинами гулял. Но никто не родился. Раньсе я всех любил. Сицас нет. Поцему, не знаю.
Сцепив на коленях руки, он умолк. Помолчав некоторое время, совсем обезоружил:
— Када любис, хоросо...о, када не любис, серце боли...и...ита.
В отблесках костра его лицо в этот миг казалось вытесан¬ным из сгорелого кирпича. За ним в чёрном небе светящими¬ся точками мерцал космос.
31
На следующий день, лишь чуть забрезжил свет, я вылез из своего полога, быстро оделся, напился прямо из реки, напя¬лил на голову капюшон сифилитника, чтобы не грызли братья меньшие, взял в руки приготовленные с вечера ведра и, вдох¬нув полной грудью, нырнул в росный таволожник: отправился зарабатывать себе право распоряжаться в течение целой зимы хоть маленьким, но собственным участком бикинской тайги. В те времена она ещё казалась безбрежной.
Той же зимой Маяты не стало. Его тело нашли в его же лод¬ке. Старик лежал одетым во всё самое лучшее, что у него было.
Владивосток, 1999
В Красный Яр я прибыл лишь к концу августа, когда сбор голубики в госпромхозе был почти завершен. Приехал на сво¬ей лодке из Улунги, где жил и охотился в те годы. Ни охото¬веда, ни директора на месте не было: мотались по делам. На¬чальник участка, удэгеец по фамилии Уза, на вопрос запозда¬лого сборщика: «Где взять тару?» ответил коротко и ясно: «Ез¬жай на Тракторную. Там Маята стоит. У него бочку возьмёшь. Ягода уже сыпется, но собирать ещё можно».
Маяту я знал давно и был рад, что не придётся работать в одиночестве.
Уже через час, закупив в магазине провианту дня на три- четыре и пару бутылок водки, я погнал свою лодку вниз по те-чению.
Река в этих местах спокойная: ни порогов, ни заломов. Вре¬мя было полуденное. Торопиться некуда, поэтому ехал не бы¬стро, так, чтобы движение в меру освежало. Поначалу я с любо¬пытством рассматривал берега. В этих местах они то высокие, покрытые густой черневой тайгой, иногда сменяемой березня¬ками и лиственничными рединами, то низкие, густо заросшие чозениевыми лесами. Потом, вспомнив, что в это время на ко¬сах могут греться на солнце черепахи, стал всматриваться в бе¬рег в надежде увидеть хотя бы одну. Вскоре на песчаной косе, у самой кромки воды, рядом с колышком от рыболовной сети, заметил нечто, напоминающее черепаший панцирь. Как толь¬
23
ко я попытался изменить курс, чтобы подплыть ближе, похо¬жая на камень животина шевельнулась и на удивление шустро скользнула в воду. Мой интерес к этим пугливым тварям про¬пал. Чуть прибавив газ на румпеле, я устремил взор в даль, по¬грузившись в воспоминания, связанные со стариком удэгей¬цем по прозвищу Маята.
Маяту на реке, по меньшей мере от Верхнего Перевала до Улунги, знали почти все. Не столько потому, что он слыл ге¬роем Отечественной, к этим его заслугам большинство людей относилось равнодушно, просто потому, что люди, проплывая на лодках по своим делам мимо одинокого шалаша на речной косе, знали — это жильё чудака Маяты. О нём ходило много всяких слухов, в которых трудно было отделить правду от вы¬мысла. Мне же этот старик ещё с первых встреч показался че¬ловеком очень необычным.
Маята редко появлялся в деревне, где у него из родствен¬ников был единственный брат. Летом он обычно жил на реке, переталкивался шестом от косы к косе в своей старенькой лод¬ке, выдолбленной из тополевого бревна. Питался он в основ¬ном рыбой, которую бил острогой или ловил своими веч¬но дырявыми сетёнками. Хлеб, соль и спички выменивал на улов. Иногда старику удавалось застрелить зазевавшегося из¬юбря из своей перемотанной проволокой одностволки. Тогда находились деньги, чтобы купить рыболовную снасть, что- нибудь необходимое из одежды или снаряжения. На зиму Маята обычно напрашивался к кому-нибудь из охотников в помощники.
К недостаткам Маяты можно было отнести его страсть к выпивке, а также периодически проявлявшуюся в нём стран¬ность, которая состояла в том, что он мог ни с того ни с сего на какое-то время бросить все дела и погрузиться в отрешён¬ное самосозерцание. В такие периоды с ним трудно было об¬щаться, он почти ничего не ел и не разговаривал. Такие вещи, хоть и редко, случались с ним даже зимой. Зная за собой та¬кую странность, старик не любил беспокоить людей и старал¬ся держаться от них на расстоянии. Возможно, что причины его отшельничества были и иными.
Сначала мне вспомнился случай, как в феврале того же семьдесят седьмого года мы воскресили Маяту из мертвых.
24
После окончания охотничьего сезона мне срочно нужно было попасть на большую землю, и я договорился уехать из Улунги вместе с охотоведом, который приезжал туда со своим помощ-ником на снегоходе. К концу дня в районе Каялу, примерно на середине пути до Красного Яра, наш снегоход основательно влетел в наледь. Ничего не оставалось, как заворачивать в бли-жайшее зимовье раньше времени и ночевать. Позавчерашний снег вокруг жилья был девственно чист, из чего следовало, что хозяев в нём нет. После того как закипел чай, и мы, громко разговаривая, мирно уселись отужинать, за спиной моих спут¬ников, в тёмном углу на нарах, под грязными лохмотьями, вдруг кто-то заворочался. Мы окаменели и с открытыми рта¬ми уставились на груду тряпок. Шевеление под ними повто¬рилось, и даже послышался какой-то звук. Показаться явно не могло. В мгновение мы оказались на улице, каким-то образом просочившись почти одновременно через совсем не большой дверной проём. Шутки шутками, но случаи, когда медведи- шатуны забирались в зимовья и засыпали там, всем охотни¬кам на Бикине были известны. Держа наготове кто топор, кто ружьё, приготовились отразить нападение хищника, однако медведь появляться отказывался. Постепенно мы успокои¬лись и, наполовину протиснувшись внутрь, стали светить фо¬нарями в угол, при этом истошно гукая. Вскоре из кучи серых тряпок появилось лицо человека, глядящее куда-то мимо нас. В нём мы не сразу признали Маяту.
Как потом оказалось, Маята в очередной раз погрузился в своё странное состояние и пролежал так, не вставая, больше суток. Слава Богу, морозы уже не лютовали, и старик просто впал в оцепенелое забытьё. Кое-как мы отпоили его горячим чаем. Утром, убедившись, что Маята окончательно ожил, от¬правились дальше. Ехать с нами в посёлок он отказался на¬отрез.
Живо представив, какие напуганные были у нас рожи в мо¬мент воскрешения из мёртвых, я вдруг так расхохотался, что чуть не выпал из лодки.
Вослед за смешным вспомнилось грустное. В Улунге одно время жил охотник по прозвищу Болт. Прагматичный и жад¬ный до денег, он каким-то чудом отхватил огромный охотни¬
25
чий участок в верховьях реки Улунги. Разговорившись как-то со стариком, Болт смекнул, что деда можно выгодно припа¬хать. Старик вполне может заниматься дровами, варить еду, мездрить пушнину, строгать лыжи и делать ещё кучу дел, вре¬мени на которые на промысле всегда не хватает. И всё это бесплатно. Отзывчивый на просьбы людей, к тому же давно мечтавший побывать в истоках Улунги, Маята согласился на предложение. Однако масштабным планам смелого таёжника из города сбыться не довелось. Буквально через три дня после того как они добрались вертолётом на участок, самонадеян¬ный Болт умудрился сломать себе ногу. Переходя с большим грузом реку на перекате, он оскользнулся и неудачно упал. Нога попала между камней, и кость лопнула в лодыжке. Со¬стояние Болта было не шутейное. До посёлка по тропе почти девяносто километров. Старик-удэгеец этого района не знал совершенно. Запаниковавший Болт взмолился: «Батя, выру¬чай, не дай погибнуть во цвете лет». Как потом рассказывал сам Болт, дед помог ему наложить на ногу фиксирующую по¬вязку, натаскал в зимовье дров и, взяв только спички и своё старенькое ружьё, ушёл в посёлок за подмогой. В посёлке ста¬рик был уже утром следующего дня. Когда Маята зашёл на ме¬теостанцию, чтобы передать просьбу о помощи от попавшего в беду охотника, видавший всякое местный начальник, оце¬нив взглядом изодранную сучками одежду на старике, спро-сил: «Ты чё, дед, ночью шёл что ли?». На что тот ответил: «А как же, там же человек помирает».
Человек не помер. В тот же день прилетел вертолёт и бла-гополучно доставил потерпевшего в больницу. А дед так и остался на зиму в посёлке, пригревшись на этот раз возле ме¬теостанции.
Самым удивительным рассказом, который мне довелось слышать о Маяте, был рассказ об умении старого удэгейца ла¬дить с дикими зверями. Среди охотников давно ходили слухи, что Маята может заговорить любого зверя, даже тигра. Один из таких случаев, который рассказывали охотники, произо¬шёл еще в пятидесятых годах. В то время Маята охотился на Тахоло вместе со своим сверстником Ингелеем. Как-то друзья наткнулись в тайге на тушу только что добытого тигром каба¬на, которого хищник ещё не успел отведать. Почуяв прибли¬
26
жающихся людей, тигр на всякий случаи отошел от своей до¬бычи. Дело было в марте, и все запасы продуктов у охотни¬ков подыстощились. Кабанья туша была как нельзя кстати. Обрадованный Мигелей достал нож, чтобы нарезать свежего мяса, но Маята схватил его за руку: не мы добыли, не нам и трогать. Мигелей стал обвинять товарища в трусости. Мол, ты чё, боишься тигра, «да пусть только сунется, мы ему покажем, где деньги зарыты». Но Маята был непреклонен. Дело дошло чуть не до драки. Маята так и не дал Ингелею прикоснуть¬ся к мясу. Каково же было их удивление, когда примерно че¬рез неделю, проснувшись утром в зимовье, они обнаружили под окном с той стороны, где спал Маята, следы тигра и туш¬ку только что задавленного им барсука. Хозяин тайги явно отблагодарил Маяту за то, что тот не разрешил Ингелею за¬брать законную добычу тигра. Как тигру удалось узнать, что именно Маята оставил ему мясо, осталось загадкой.
Марь Тракторная, наречённая так ещё в апогей коллек-тивизации, как и всё голубичные мари в этих местах, пред¬ставляла собой широкое сырое пространство в речной пойме, заросшее кустарником голубики вперемешку с таволгой, бо¬лотным багульником и козьей ивой. Из деревьев в таких ме¬стах обычно растут в основном лиственницы, иногда с редкой примесью берёзы. Со стороны реки к мари высоким зелёным валом подступали молодые чозенники.
Жара почувствовалась сразу, как только лодка ткнулась в берег. На косе, напротив ягодной мари, стояло около десятка остовов для накомарников из тальниковых жердей. На не¬скольких из них были укреплены самодельные пологи из ярко¬го ситца. Все кусты в округе утоптаны, словно по ним прогнали роту солдат. Кое-где виднелись кучи увядших веток, редкие об¬рывки газет и высохшие ленты тальникового лыка.
Накомарник Маяты стоял поодаль основного «городка», в устье старичной протоки. Из-под серого ситцевого мешка тор¬чали такие же серые, с кручёными жилами ноги самого Мая¬ты. Рядом в тени, вывалив язык, сидел чёрный лохматый пёс. Недвижимый воздух, казалось, был мутен и тягуч. Пахло кис¬лой ягодой и кострищем.
27
Край полога зашевелился и приподнялся. Оттуда пока¬залось мясистое, усыпанное оспинами варёное лицо с ред¬кой щетиной на подбородке, толстыми губами и маленькими пронзительными коричневыми глазками в узких прорезях. Сколько лет его обладателю, угадать было невозможно. Пока хозяин рассматривал гостя, пёс закрыл пасть и насторожился. Наконец лицо исчезло. Снова показались ступни ног, потом задница, обтянутая засаленными штанами, за ней — голая, узкая, на удивление ещё гладкая спина цвета сдобренного мо¬локом шоколада, худые жилистые руки и, наконец, большая, покрытая короткой седой щетиной голова на тонкой жили¬стой шее. Поднявшись во весь свой полутораметровый рост и изобразив на лице счастье, насколько это было возможно, Маята запел:
— О...её. Кого я визу. Родной друга приехал.
— Здорово, старина. Отдыхаешь?
— А...а. Ни говори, друга. Я им говорю, засем спесите. Зара вон какая. Не...е...т. Торопятся, спесат.
Подтянув повыше лодку, я принялся выбрасывать на косу привезённое барахло.
— Сицас, сицас, — услужливо запричитал Маята, кинулся к ближайшему свободному остову и вскоре притащил оттуда жерди для накомарника.
Пока я устанавливал полог, Маята суетливо помогал, шумно дыша. Увидев мелькнувшую в моём рюкзаке бутылку, остановился. Постоял немного в раздумье. Потом вдруг ки¬нулся к своему жилью. Вскоре оттуда стали доноситься его ругательства. Я оставил в покое рюкзак и стал наблюдать за действиями приятеля. Маята, вспоминая чью-то мать, выско¬чил из своего полога и стал лазить по кустам. Похоже, что-то искал. Наконец он вылез на косу, держа в руках пустой коте¬лок, и объяснился.
— От скатина. Такой капитальный маны был. Все съела, су- цье вымя.
Подняв хворостину, кинул её в сторону собаки.
— Пасла отсюда.
Убедившись, что собака удалилась, некоторое время он по-стоял, что-то соображая, потом, прихлопнув ладошкой по ма¬кушке головы, проговорил:
28
— Ладна, сицас рыпки заталахоним.
Снова полез в кусты, на этот раз туда, где просматривался залив, перегороженный цепочкой берестяных поплавков.
С мари на косу стали подходить люди — работники лесхо¬за. Первым появился молодой стройный удэгеец в повязан¬ном на голове белом платке, в синем спортивном костюме и коротких резиновых сапогах. На спине его еле умещалась на¬полненная доверху ягодой берестяная торба. За ним, беспре¬рывно обмахиваясь, вышли две женщины в белых косынках, белых, измаранных ягодным соком, будто окровавленных, ру¬бахах, заправленных в чёрные ситцевые шаровары. У той, что постарше, на спине был такой же короб, другая несла вёдра. Даже издали было видно, что женщины сильно устали. Едва переставляя ноги, все трое скрылись среди чозений, за ко¬торыми просматривались деревянные бочки. Вскоре на косу вышли ещё двое сборщиков. На этот раз взрослые мужчи¬ны. Они прошли совсем близко от меня. Оба в промокших от пота энцефалитных костюмах. Местные охотники эту одежду метко назвали «сифилитниками». Увидев на косе нового че¬ловека, люди поздоровались кивком головы, так и не сменив страдальчески-свирепого выражения на лицах.
Не прошло и четверти часа, как задымились костры. По-степенно лица людей отмякли. Засветились улыбки. Женщи¬ны, сбившись у костра, принялись готовить пищу. Мужики, тихо переговариваясь, полезли в воду.
Я тоже освежился в реке и прилёг на горячие камни воз¬ле костра. Пока варился рис, Маята осмолил на огне прине¬сённых с залива чебаков и мелко накрошил их на плоскости весла. Посолив сырую рыбью мякоть, поднёс закуску к костру. Аккуратно установил весло на камнях. Получилось нечто вро¬де стола. Проверил надежность сооружения лёгким нажатием руки, принялся искать кружки. Когда всё необходимое было рядом, он наконец успокоился. Немного посидел для прили¬чия. Всё-таки не выдержал моей преступной медлительности. Поводив рукой по коротко остриженным волосёнкам на голо¬ве, начал намекать разговором:
— Закуски-то, закуски. 0...её...ё, мильёны.
Я намёк понял.
— Может, не стоит спешить? К вечеру попрохладнеет, а?
29
— А мы по грамулецке, — маленькими, почти детскими пальчиками проиллюстрировал расстояние в несколько мил-лиметров.
Пришлось вставать и нести с реки заранее положенную в воду бутылку. Маята принял её бережно, словно дитя, и, отко¬вырнув жёлтым зубом алюминиевую пробку, плеснул на са¬мое дно кружек. Зажав свою посудину в ладошках, произнёс:
— За встречу. Я всё думал, как вы меня тогда наели. Замёрз бы... Сердесный ты музык. Гэ!
Стукнув кружкой о кружку, я ответил:
— Будь здоров.
К ночи, когда в бутылке оставалось ещё больше половины, Маята уже успел побывать в стельку пьяным и вздремнуть ря¬дом с потухшим костром. Я тоже, слегка разомлевший на жаре от выпитого, заснул в своем пологе и не заметил, как насту¬пил вечер. Проснувшись, вылез на воздух и принялся разду¬вать огонь, чтобы вскипятить чаю. Треск сучьев разбудил Ма- яту. Он зашевелился и сел:
— О е...ё, узе ноць. Нада зе так упиться. Совсем старый, ни- кудысний.
— Сколько ж тебе лет? — спросил я старика, перестав дуть на угли.
Маята посмотрел куда-то в небо, вроде там что-то было на-писано, и через некоторое время ответил:
— Вроде, семьдесят два. А мозет... семьдесят три.
— Да, возраст. Слушай, старина, я слышал, у тебя орден есть. Это за Отечественную?
— А...а, ницё особенного. Воевал как все. Раньсе белку стре-лял, потом самураев стрелял. Ты знаес, я тебе так сказу: уби¬вать людей дазе на войне ницего хоросого. Его, дурака, уми¬рать кто-то науцил, и мне деваться некуда — тозе помирай. Глупый народ. Цё ни зивётся. А...а, луцее не вспоминать.
Он махнул рукой и, привстав, дотянулся до бутылки. Плес¬нул себе в кружку. Выпил. Сморщился весь, сложил губы тру¬бой и, выпустив воздух, проговорил:
— Ух и крепкая, собацья дуса.
Когда загорелись ярко и почти бесшумно тальниковые су¬чья и незаметно подкравшаяся августовская ночь накрыла ма¬ленький костерок чёрным колпаком, Маята заговорил снова.
30
— Однако, помру я.
— Удивил, все мы там будем.
— Не...ет. Ты есё не помрёс. Ты есё молодой. А я помру. Я цусствую.
— Как же ты чувствуешь?
Обтерев рукавом комаров на лице, Маята тише обычного ответил:
— Болсой Саман мне сказал.
— Какой такой шаман? Сколько живу здесь, ни разу не слышал, чтобы среди удэгейцев Большой Шаман был.
— Э...э, нициво вы не знаете. На Бикине много саманов. Они все зивут здесь. Иногда я разговариваю с ними.
— И что же они говорят?
— Они сердятся. Люди забыли свои обыцаи. Если удэгей¬цы не вспомнят свои обыцаи, их здёт больсая беда. Я сказал об этом людям. Никто не верит. Все смеются.
Я был не готов продолжать эту тему. Спросил лишь:
— А как ты считаешь, Бог есть?
— Бох кругом: в лесу, в реке, в людях, — расставив руки, по-вёл ими вокруг.
Мне вспомнилось умение Маяты общаться с дикими зве¬рями, и я решил спросить об этом.
— А, Куты Мафа? — понял он наконец, что я спрашиваю о тигре.
— Его действиями тозе управляет Больсой Саман.
Не совсем поняв в тот момент, что старик имеет в виду, я попытался перевести разговор в другое русло.
— Слушай, старина, а дети у тебя есть?
Маята долго не отвечал. Снова налил водки и выпил. По¬сидел, уткнувшись лицом в ладони, вздохнул, поднял голову и заговорил:
— Зены у меня не было. С зенсинами гулял. Но никто не родился. Раньсе я всех любил. Сицас нет. Поцему, не знаю.
Сцепив на коленях руки, он умолк. Помолчав некоторое время, совсем обезоружил:
— Када любис, хоросо...о, када не любис, серце боли...и...ита.
В отблесках костра его лицо в этот миг казалось вытесан¬ным из сгорелого кирпича. За ним в чёрном небе светящими¬ся точками мерцал космос.
31
На следующий день, лишь чуть забрезжил свет, я вылез из своего полога, быстро оделся, напился прямо из реки, напя¬лил на голову капюшон сифилитника, чтобы не грызли братья меньшие, взял в руки приготовленные с вечера ведра и, вдох¬нув полной грудью, нырнул в росный таволожник: отправился зарабатывать себе право распоряжаться в течение целой зимы хоть маленьким, но собственным участком бикинской тайги. В те времена она ещё казалась безбрежной.
Той же зимой Маяты не стало. Его тело нашли в его же лод¬ке. Старик лежал одетым во всё самое лучшее, что у него было.
Владивосток, 1999
Со стариком удэгейцем по прозвищу Маята последний раз я виделся летом 1977 года на Тракторной мари, когда отраба¬тывал в госпромхозе «ягодную повинность». В ту пору назы¬вали так нововведение дирекции, которое обязывало каждого охотника сдавать на заготпункт не менее двухсот килограммов любой дикой ягоды. С теми, кто не выполнял этого задания, ввиду избытка желающих получить на зиму охотничий уча¬сток, дирекция оставляла за собой право не заключать дого¬вор на промысел пушнины.
В Красный Яр я прибыл лишь к концу августа, когда сбор голубики в госпромхозе был почти завершен. Приехал на сво¬ей лодке из Улунги, где жил и охотился в те годы. Ни охото¬веда, ни директора на месте не было: мотались по делам. На¬чальник участка, удэгеец по фамилии Уза, на вопрос запозда¬лого сборщика: «Где взять тару?» ответил коротко и ясно: «Ез¬жай на Тракторную. Там Маята стоит. У него бочку возьмёшь. Ягода уже сыпется, но собирать ещё можно».
Маяту я знал давно и был рад, что не придётся работать в одиночестве.
Уже через час, закупив в магазине провианту дня на три- четыре и пару бутылок водки, я погнал свою лодку вниз по те-чению.
Река в этих местах спокойная: ни порогов, ни заломов. Вре¬мя было полуденное. Торопиться некуда, поэтому ехал не бы¬стро, так, чтобы движение в меру освежало. Поначалу я с любо¬пытством рассматривал берега. В этих местах они то высокие, покрытые густой черневой тайгой, иногда сменяемой березня¬ками и лиственничными рединами, то низкие, густо заросшие чозениевыми лесами. Потом, вспомнив, что в это время на ко¬сах могут греться на солнце черепахи, стал всматриваться в бе¬рег в надежде увидеть хотя бы одну. Вскоре на песчаной косе, у самой кромки воды, рядом с колышком от рыболовной сети, заметил нечто, напоминающее черепаший панцирь. Как толь¬
23
ко я попытался изменить курс, чтобы подплыть ближе, похо¬жая на камень животина шевельнулась и на удивление шустро скользнула в воду. Мой интерес к этим пугливым тварям про¬пал. Чуть прибавив газ на румпеле, я устремил взор в даль, по¬грузившись в воспоминания, связанные со стариком удэгей¬цем по прозвищу Маята.
Маяту на реке, по меньшей мере от Верхнего Перевала до Улунги, знали почти все. Не столько потому, что он слыл ге¬роем Отечественной, к этим его заслугам большинство людей относилось равнодушно, просто потому, что люди, проплывая на лодках по своим делам мимо одинокого шалаша на речной косе, знали — это жильё чудака Маяты. О нём ходило много всяких слухов, в которых трудно было отделить правду от вы¬мысла. Мне же этот старик ещё с первых встреч показался че¬ловеком очень необычным.
Маята редко появлялся в деревне, где у него из родствен¬ников был единственный брат. Летом он обычно жил на реке, переталкивался шестом от косы к косе в своей старенькой лод¬ке, выдолбленной из тополевого бревна. Питался он в основ¬ном рыбой, которую бил острогой или ловил своими веч¬но дырявыми сетёнками. Хлеб, соль и спички выменивал на улов. Иногда старику удавалось застрелить зазевавшегося из¬юбря из своей перемотанной проволокой одностволки. Тогда находились деньги, чтобы купить рыболовную снасть, что- нибудь необходимое из одежды или снаряжения. На зиму Маята обычно напрашивался к кому-нибудь из охотников в помощники.
К недостаткам Маяты можно было отнести его страсть к выпивке, а также периодически проявлявшуюся в нём стран¬ность, которая состояла в том, что он мог ни с того ни с сего на какое-то время бросить все дела и погрузиться в отрешён¬ное самосозерцание. В такие периоды с ним трудно было об¬щаться, он почти ничего не ел и не разговаривал. Такие вещи, хоть и редко, случались с ним даже зимой. Зная за собой та¬кую странность, старик не любил беспокоить людей и старал¬ся держаться от них на расстоянии. Возможно, что причины его отшельничества были и иными.
Сначала мне вспомнился случай, как в феврале того же семьдесят седьмого года мы воскресили Маяту из мертвых.
24
После окончания охотничьего сезона мне срочно нужно было попасть на большую землю, и я договорился уехать из Улунги вместе с охотоведом, который приезжал туда со своим помощ-ником на снегоходе. К концу дня в районе Каялу, примерно на середине пути до Красного Яра, наш снегоход основательно влетел в наледь. Ничего не оставалось, как заворачивать в бли-жайшее зимовье раньше времени и ночевать. Позавчерашний снег вокруг жилья был девственно чист, из чего следовало, что хозяев в нём нет. После того как закипел чай, и мы, громко разговаривая, мирно уселись отужинать, за спиной моих спут¬ников, в тёмном углу на нарах, под грязными лохмотьями, вдруг кто-то заворочался. Мы окаменели и с открытыми рта¬ми уставились на груду тряпок. Шевеление под ними повто¬рилось, и даже послышался какой-то звук. Показаться явно не могло. В мгновение мы оказались на улице, каким-то образом просочившись почти одновременно через совсем не большой дверной проём. Шутки шутками, но случаи, когда медведи- шатуны забирались в зимовья и засыпали там, всем охотни¬кам на Бикине были известны. Держа наготове кто топор, кто ружьё, приготовились отразить нападение хищника, однако медведь появляться отказывался. Постепенно мы успокои¬лись и, наполовину протиснувшись внутрь, стали светить фо¬нарями в угол, при этом истошно гукая. Вскоре из кучи серых тряпок появилось лицо человека, глядящее куда-то мимо нас. В нём мы не сразу признали Маяту.
Как потом оказалось, Маята в очередной раз погрузился в своё странное состояние и пролежал так, не вставая, больше суток. Слава Богу, морозы уже не лютовали, и старик просто впал в оцепенелое забытьё. Кое-как мы отпоили его горячим чаем. Утром, убедившись, что Маята окончательно ожил, от¬правились дальше. Ехать с нами в посёлок он отказался на¬отрез.
Живо представив, какие напуганные были у нас рожи в мо¬мент воскрешения из мёртвых, я вдруг так расхохотался, что чуть не выпал из лодки.
Вослед за смешным вспомнилось грустное. В Улунге одно время жил охотник по прозвищу Болт. Прагматичный и жад¬ный до денег, он каким-то чудом отхватил огромный охотни¬
25
чий участок в верховьях реки Улунги. Разговорившись как-то со стариком, Болт смекнул, что деда можно выгодно припа¬хать. Старик вполне может заниматься дровами, варить еду, мездрить пушнину, строгать лыжи и делать ещё кучу дел, вре¬мени на которые на промысле всегда не хватает. И всё это бесплатно. Отзывчивый на просьбы людей, к тому же давно мечтавший побывать в истоках Улунги, Маята согласился на предложение. Однако масштабным планам смелого таёжника из города сбыться не довелось. Буквально через три дня после того как они добрались вертолётом на участок, самонадеян¬ный Болт умудрился сломать себе ногу. Переходя с большим грузом реку на перекате, он оскользнулся и неудачно упал. Нога попала между камней, и кость лопнула в лодыжке. Со¬стояние Болта было не шутейное. До посёлка по тропе почти девяносто километров. Старик-удэгеец этого района не знал совершенно. Запаниковавший Болт взмолился: «Батя, выру¬чай, не дай погибнуть во цвете лет». Как потом рассказывал сам Болт, дед помог ему наложить на ногу фиксирующую по¬вязку, натаскал в зимовье дров и, взяв только спички и своё старенькое ружьё, ушёл в посёлок за подмогой. В посёлке ста¬рик был уже утром следующего дня. Когда Маята зашёл на ме¬теостанцию, чтобы передать просьбу о помощи от попавшего в беду охотника, видавший всякое местный начальник, оце¬нив взглядом изодранную сучками одежду на старике, спро-сил: «Ты чё, дед, ночью шёл что ли?». На что тот ответил: «А как же, там же человек помирает».
Человек не помер. В тот же день прилетел вертолёт и бла-гополучно доставил потерпевшего в больницу. А дед так и остался на зиму в посёлке, пригревшись на этот раз возле ме¬теостанции.
Самым удивительным рассказом, который мне довелось слышать о Маяте, был рассказ об умении старого удэгейца ла¬дить с дикими зверями. Среди охотников давно ходили слухи, что Маята может заговорить любого зверя, даже тигра. Один из таких случаев, который рассказывали охотники, произо¬шёл еще в пятидесятых годах. В то время Маята охотился на Тахоло вместе со своим сверстником Ингелеем. Как-то друзья наткнулись в тайге на тушу только что добытого тигром каба¬на, которого хищник ещё не успел отведать. Почуяв прибли¬
26
жающихся людей, тигр на всякий случаи отошел от своей до¬бычи. Дело было в марте, и все запасы продуктов у охотни¬ков подыстощились. Кабанья туша была как нельзя кстати. Обрадованный Мигелей достал нож, чтобы нарезать свежего мяса, но Маята схватил его за руку: не мы добыли, не нам и трогать. Мигелей стал обвинять товарища в трусости. Мол, ты чё, боишься тигра, «да пусть только сунется, мы ему покажем, где деньги зарыты». Но Маята был непреклонен. Дело дошло чуть не до драки. Маята так и не дал Ингелею прикоснуть¬ся к мясу. Каково же было их удивление, когда примерно че¬рез неделю, проснувшись утром в зимовье, они обнаружили под окном с той стороны, где спал Маята, следы тигра и туш¬ку только что задавленного им барсука. Хозяин тайги явно отблагодарил Маяту за то, что тот не разрешил Ингелею за¬брать законную добычу тигра. Как тигру удалось узнать, что именно Маята оставил ему мясо, осталось загадкой.
Марь Тракторная, наречённая так ещё в апогей коллек-тивизации, как и всё голубичные мари в этих местах, пред¬ставляла собой широкое сырое пространство в речной пойме, заросшее кустарником голубики вперемешку с таволгой, бо¬лотным багульником и козьей ивой. Из деревьев в таких ме¬стах обычно растут в основном лиственницы, иногда с редкой примесью берёзы. Со стороны реки к мари высоким зелёным валом подступали молодые чозенники.
Жара почувствовалась сразу, как только лодка ткнулась в берег. На косе, напротив ягодной мари, стояло около десятка остовов для накомарников из тальниковых жердей. На не¬скольких из них были укреплены самодельные пологи из ярко¬го ситца. Все кусты в округе утоптаны, словно по ним прогнали роту солдат. Кое-где виднелись кучи увядших веток, редкие об¬рывки газет и высохшие ленты тальникового лыка.
Накомарник Маяты стоял поодаль основного «городка», в устье старичной протоки. Из-под серого ситцевого мешка тор¬чали такие же серые, с кручёными жилами ноги самого Мая¬ты. Рядом в тени, вывалив язык, сидел чёрный лохматый пёс. Недвижимый воздух, казалось, был мутен и тягуч. Пахло кис¬лой ягодой и кострищем.
27
Край полога зашевелился и приподнялся. Оттуда пока¬залось мясистое, усыпанное оспинами варёное лицо с ред¬кой щетиной на подбородке, толстыми губами и маленькими пронзительными коричневыми глазками в узких прорезях. Сколько лет его обладателю, угадать было невозможно. Пока хозяин рассматривал гостя, пёс закрыл пасть и насторожился. Наконец лицо исчезло. Снова показались ступни ног, потом задница, обтянутая засаленными штанами, за ней — голая, узкая, на удивление ещё гладкая спина цвета сдобренного мо¬локом шоколада, худые жилистые руки и, наконец, большая, покрытая короткой седой щетиной голова на тонкой жили¬стой шее. Поднявшись во весь свой полутораметровый рост и изобразив на лице счастье, насколько это было возможно, Маята запел:
— О...её. Кого я визу. Родной друга приехал.
— Здорово, старина. Отдыхаешь?
— А...а. Ни говори, друга. Я им говорю, засем спесите. Зара вон какая. Не...е...т. Торопятся, спесат.
Подтянув повыше лодку, я принялся выбрасывать на косу привезённое барахло.
— Сицас, сицас, — услужливо запричитал Маята, кинулся к ближайшему свободному остову и вскоре притащил оттуда жерди для накомарника.
Пока я устанавливал полог, Маята суетливо помогал, шумно дыша. Увидев мелькнувшую в моём рюкзаке бутылку, остановился. Постоял немного в раздумье. Потом вдруг ки¬нулся к своему жилью. Вскоре оттуда стали доноситься его ругательства. Я оставил в покое рюкзак и стал наблюдать за действиями приятеля. Маята, вспоминая чью-то мать, выско¬чил из своего полога и стал лазить по кустам. Похоже, что-то искал. Наконец он вылез на косу, держа в руках пустой коте¬лок, и объяснился.
— От скатина. Такой капитальный маны был. Все съела, су- цье вымя.
Подняв хворостину, кинул её в сторону собаки.
— Пасла отсюда.
Убедившись, что собака удалилась, некоторое время он по-стоял, что-то соображая, потом, прихлопнув ладошкой по ма¬кушке головы, проговорил:
28
— Ладна, сицас рыпки заталахоним.
Снова полез в кусты, на этот раз туда, где просматривался залив, перегороженный цепочкой берестяных поплавков.
С мари на косу стали подходить люди — работники лесхо¬за. Первым появился молодой стройный удэгеец в повязан¬ном на голове белом платке, в синем спортивном костюме и коротких резиновых сапогах. На спине его еле умещалась на¬полненная доверху ягодой берестяная торба. За ним, беспре¬рывно обмахиваясь, вышли две женщины в белых косынках, белых, измаранных ягодным соком, будто окровавленных, ру¬бахах, заправленных в чёрные ситцевые шаровары. У той, что постарше, на спине был такой же короб, другая несла вёдра. Даже издали было видно, что женщины сильно устали. Едва переставляя ноги, все трое скрылись среди чозений, за ко¬торыми просматривались деревянные бочки. Вскоре на косу вышли ещё двое сборщиков. На этот раз взрослые мужчи¬ны. Они прошли совсем близко от меня. Оба в промокших от пота энцефалитных костюмах. Местные охотники эту одежду метко назвали «сифилитниками». Увидев на косе нового че¬ловека, люди поздоровались кивком головы, так и не сменив страдальчески-свирепого выражения на лицах.
Не прошло и четверти часа, как задымились костры. По-степенно лица людей отмякли. Засветились улыбки. Женщи¬ны, сбившись у костра, принялись готовить пищу. Мужики, тихо переговариваясь, полезли в воду.
Я тоже освежился в реке и прилёг на горячие камни воз¬ле костра. Пока варился рис, Маята осмолил на огне прине¬сённых с залива чебаков и мелко накрошил их на плоскости весла. Посолив сырую рыбью мякоть, поднёс закуску к костру. Аккуратно установил весло на камнях. Получилось нечто вро¬де стола. Проверил надежность сооружения лёгким нажатием руки, принялся искать кружки. Когда всё необходимое было рядом, он наконец успокоился. Немного посидел для прили¬чия. Всё-таки не выдержал моей преступной медлительности. Поводив рукой по коротко остриженным волосёнкам на голо¬ве, начал намекать разговором:
— Закуски-то, закуски. 0...её...ё, мильёны.
Я намёк понял.
— Может, не стоит спешить? К вечеру попрохладнеет, а?
29
— А мы по грамулецке, — маленькими, почти детскими пальчиками проиллюстрировал расстояние в несколько мил-лиметров.
Пришлось вставать и нести с реки заранее положенную в воду бутылку. Маята принял её бережно, словно дитя, и, отко¬вырнув жёлтым зубом алюминиевую пробку, плеснул на са¬мое дно кружек. Зажав свою посудину в ладошках, произнёс:
— За встречу. Я всё думал, как вы меня тогда наели. Замёрз бы... Сердесный ты музык. Гэ!
Стукнув кружкой о кружку, я ответил:
— Будь здоров.
К ночи, когда в бутылке оставалось ещё больше половины, Маята уже успел побывать в стельку пьяным и вздремнуть ря¬дом с потухшим костром. Я тоже, слегка разомлевший на жаре от выпитого, заснул в своем пологе и не заметил, как насту¬пил вечер. Проснувшись, вылез на воздух и принялся разду¬вать огонь, чтобы вскипятить чаю. Треск сучьев разбудил Ма- яту. Он зашевелился и сел:
— О е...ё, узе ноць. Нада зе так упиться. Совсем старый, ни- кудысний.
— Сколько ж тебе лет? — спросил я старика, перестав дуть на угли.
Маята посмотрел куда-то в небо, вроде там что-то было на-писано, и через некоторое время ответил:
— Вроде, семьдесят два. А мозет... семьдесят три.
— Да, возраст. Слушай, старина, я слышал, у тебя орден есть. Это за Отечественную?
— А...а, ницё особенного. Воевал как все. Раньсе белку стре-лял, потом самураев стрелял. Ты знаес, я тебе так сказу: уби¬вать людей дазе на войне ницего хоросого. Его, дурака, уми¬рать кто-то науцил, и мне деваться некуда — тозе помирай. Глупый народ. Цё ни зивётся. А...а, луцее не вспоминать.
Он махнул рукой и, привстав, дотянулся до бутылки. Плес¬нул себе в кружку. Выпил. Сморщился весь, сложил губы тру¬бой и, выпустив воздух, проговорил:
— Ух и крепкая, собацья дуса.
Когда загорелись ярко и почти бесшумно тальниковые су¬чья и незаметно подкравшаяся августовская ночь накрыла ма¬ленький костерок чёрным колпаком, Маята заговорил снова.
30
— Однако, помру я.
— Удивил, все мы там будем.
— Не...ет. Ты есё не помрёс. Ты есё молодой. А я помру. Я цусствую.
— Как же ты чувствуешь?
Обтерев рукавом комаров на лице, Маята тише обычного ответил:
— Болсой Саман мне сказал.
— Какой такой шаман? Сколько живу здесь, ни разу не слышал, чтобы среди удэгейцев Большой Шаман был.
— Э...э, нициво вы не знаете. На Бикине много саманов. Они все зивут здесь. Иногда я разговариваю с ними.
— И что же они говорят?
— Они сердятся. Люди забыли свои обыцаи. Если удэгей¬цы не вспомнят свои обыцаи, их здёт больсая беда. Я сказал об этом людям. Никто не верит. Все смеются.
Я был не готов продолжать эту тему. Спросил лишь:
— А как ты считаешь, Бог есть?
— Бох кругом: в лесу, в реке, в людях, — расставив руки, по-вёл ими вокруг.
Мне вспомнилось умение Маяты общаться с дикими зве¬рями, и я решил спросить об этом.
— А, Куты Мафа? — понял он наконец, что я спрашиваю о тигре.
— Его действиями тозе управляет Больсой Саман.
Не совсем поняв в тот момент, что старик имеет в виду, я попытался перевести разговор в другое русло.
— Слушай, старина, а дети у тебя есть?
Маята долго не отвечал. Снова налил водки и выпил. По¬сидел, уткнувшись лицом в ладони, вздохнул, поднял голову и заговорил:
— Зены у меня не было. С зенсинами гулял. Но никто не родился. Раньсе я всех любил. Сицас нет. Поцему, не знаю.
Сцепив на коленях руки, он умолк. Помолчав некоторое время, совсем обезоружил:
— Када любис, хоросо...о, када не любис, серце боли...и...ита.
В отблесках костра его лицо в этот миг казалось вытесан¬ным из сгорелого кирпича. За ним в чёрном небе светящими¬ся точками мерцал космос.
31
На следующий день, лишь чуть забрезжил свет, я вылез из своего полога, быстро оделся, напился прямо из реки, напя¬лил на голову капюшон сифилитника, чтобы не грызли братья меньшие, взял в руки приготовленные с вечера ведра и, вдох¬нув полной грудью, нырнул в росный таволожник: отправился зарабатывать себе право распоряжаться в течение целой зимы хоть маленьким, но собственным участком бикинской тайги. В те времена она ещё казалась безбрежной.
Той же зимой Маяты не стало. Его тело нашли в его же лод¬ке. Старик лежал одетым во всё самое лучшее, что у него было.
Владивосток, 1999
В Красный Яр я прибыл лишь к концу августа, когда сбор голубики в госпромхозе был почти завершен. Приехал на сво¬ей лодке из Улунги, где жил и охотился в те годы. Ни охото¬веда, ни директора на месте не было: мотались по делам. На¬чальник участка, удэгеец по фамилии Уза, на вопрос запозда¬лого сборщика: «Где взять тару?» ответил коротко и ясно: «Ез¬жай на Тракторную. Там Маята стоит. У него бочку возьмёшь. Ягода уже сыпется, но собирать ещё можно».
Маяту я знал давно и был рад, что не придётся работать в одиночестве.
Уже через час, закупив в магазине провианту дня на три- четыре и пару бутылок водки, я погнал свою лодку вниз по те-чению.
Река в этих местах спокойная: ни порогов, ни заломов. Вре¬мя было полуденное. Торопиться некуда, поэтому ехал не бы¬стро, так, чтобы движение в меру освежало. Поначалу я с любо¬пытством рассматривал берега. В этих местах они то высокие, покрытые густой черневой тайгой, иногда сменяемой березня¬ками и лиственничными рединами, то низкие, густо заросшие чозениевыми лесами. Потом, вспомнив, что в это время на ко¬сах могут греться на солнце черепахи, стал всматриваться в бе¬рег в надежде увидеть хотя бы одну. Вскоре на песчаной косе, у самой кромки воды, рядом с колышком от рыболовной сети, заметил нечто, напоминающее черепаший панцирь. Как толь¬
23
ко я попытался изменить курс, чтобы подплыть ближе, похо¬жая на камень животина шевельнулась и на удивление шустро скользнула в воду. Мой интерес к этим пугливым тварям про¬пал. Чуть прибавив газ на румпеле, я устремил взор в даль, по¬грузившись в воспоминания, связанные со стариком удэгей¬цем по прозвищу Маята.
Маяту на реке, по меньшей мере от Верхнего Перевала до Улунги, знали почти все. Не столько потому, что он слыл ге¬роем Отечественной, к этим его заслугам большинство людей относилось равнодушно, просто потому, что люди, проплывая на лодках по своим делам мимо одинокого шалаша на речной косе, знали — это жильё чудака Маяты. О нём ходило много всяких слухов, в которых трудно было отделить правду от вы¬мысла. Мне же этот старик ещё с первых встреч показался че¬ловеком очень необычным.
Маята редко появлялся в деревне, где у него из родствен¬ников был единственный брат. Летом он обычно жил на реке, переталкивался шестом от косы к косе в своей старенькой лод¬ке, выдолбленной из тополевого бревна. Питался он в основ¬ном рыбой, которую бил острогой или ловил своими веч¬но дырявыми сетёнками. Хлеб, соль и спички выменивал на улов. Иногда старику удавалось застрелить зазевавшегося из¬юбря из своей перемотанной проволокой одностволки. Тогда находились деньги, чтобы купить рыболовную снасть, что- нибудь необходимое из одежды или снаряжения. На зиму Маята обычно напрашивался к кому-нибудь из охотников в помощники.
К недостаткам Маяты можно было отнести его страсть к выпивке, а также периодически проявлявшуюся в нём стран¬ность, которая состояла в том, что он мог ни с того ни с сего на какое-то время бросить все дела и погрузиться в отрешён¬ное самосозерцание. В такие периоды с ним трудно было об¬щаться, он почти ничего не ел и не разговаривал. Такие вещи, хоть и редко, случались с ним даже зимой. Зная за собой та¬кую странность, старик не любил беспокоить людей и старал¬ся держаться от них на расстоянии. Возможно, что причины его отшельничества были и иными.
Сначала мне вспомнился случай, как в феврале того же семьдесят седьмого года мы воскресили Маяту из мертвых.
24
После окончания охотничьего сезона мне срочно нужно было попасть на большую землю, и я договорился уехать из Улунги вместе с охотоведом, который приезжал туда со своим помощ-ником на снегоходе. К концу дня в районе Каялу, примерно на середине пути до Красного Яра, наш снегоход основательно влетел в наледь. Ничего не оставалось, как заворачивать в бли-жайшее зимовье раньше времени и ночевать. Позавчерашний снег вокруг жилья был девственно чист, из чего следовало, что хозяев в нём нет. После того как закипел чай, и мы, громко разговаривая, мирно уселись отужинать, за спиной моих спут¬ников, в тёмном углу на нарах, под грязными лохмотьями, вдруг кто-то заворочался. Мы окаменели и с открытыми рта¬ми уставились на груду тряпок. Шевеление под ними повто¬рилось, и даже послышался какой-то звук. Показаться явно не могло. В мгновение мы оказались на улице, каким-то образом просочившись почти одновременно через совсем не большой дверной проём. Шутки шутками, но случаи, когда медведи- шатуны забирались в зимовья и засыпали там, всем охотни¬кам на Бикине были известны. Держа наготове кто топор, кто ружьё, приготовились отразить нападение хищника, однако медведь появляться отказывался. Постепенно мы успокои¬лись и, наполовину протиснувшись внутрь, стали светить фо¬нарями в угол, при этом истошно гукая. Вскоре из кучи серых тряпок появилось лицо человека, глядящее куда-то мимо нас. В нём мы не сразу признали Маяту.
Как потом оказалось, Маята в очередной раз погрузился в своё странное состояние и пролежал так, не вставая, больше суток. Слава Богу, морозы уже не лютовали, и старик просто впал в оцепенелое забытьё. Кое-как мы отпоили его горячим чаем. Утром, убедившись, что Маята окончательно ожил, от¬правились дальше. Ехать с нами в посёлок он отказался на¬отрез.
Живо представив, какие напуганные были у нас рожи в мо¬мент воскрешения из мёртвых, я вдруг так расхохотался, что чуть не выпал из лодки.
Вослед за смешным вспомнилось грустное. В Улунге одно время жил охотник по прозвищу Болт. Прагматичный и жад¬ный до денег, он каким-то чудом отхватил огромный охотни¬
25
чий участок в верховьях реки Улунги. Разговорившись как-то со стариком, Болт смекнул, что деда можно выгодно припа¬хать. Старик вполне может заниматься дровами, варить еду, мездрить пушнину, строгать лыжи и делать ещё кучу дел, вре¬мени на которые на промысле всегда не хватает. И всё это бесплатно. Отзывчивый на просьбы людей, к тому же давно мечтавший побывать в истоках Улунги, Маята согласился на предложение. Однако масштабным планам смелого таёжника из города сбыться не довелось. Буквально через три дня после того как они добрались вертолётом на участок, самонадеян¬ный Болт умудрился сломать себе ногу. Переходя с большим грузом реку на перекате, он оскользнулся и неудачно упал. Нога попала между камней, и кость лопнула в лодыжке. Со¬стояние Болта было не шутейное. До посёлка по тропе почти девяносто километров. Старик-удэгеец этого района не знал совершенно. Запаниковавший Болт взмолился: «Батя, выру¬чай, не дай погибнуть во цвете лет». Как потом рассказывал сам Болт, дед помог ему наложить на ногу фиксирующую по¬вязку, натаскал в зимовье дров и, взяв только спички и своё старенькое ружьё, ушёл в посёлок за подмогой. В посёлке ста¬рик был уже утром следующего дня. Когда Маята зашёл на ме¬теостанцию, чтобы передать просьбу о помощи от попавшего в беду охотника, видавший всякое местный начальник, оце¬нив взглядом изодранную сучками одежду на старике, спро-сил: «Ты чё, дед, ночью шёл что ли?». На что тот ответил: «А как же, там же человек помирает».
Человек не помер. В тот же день прилетел вертолёт и бла-гополучно доставил потерпевшего в больницу. А дед так и остался на зиму в посёлке, пригревшись на этот раз возле ме¬теостанции.
Самым удивительным рассказом, который мне довелось слышать о Маяте, был рассказ об умении старого удэгейца ла¬дить с дикими зверями. Среди охотников давно ходили слухи, что Маята может заговорить любого зверя, даже тигра. Один из таких случаев, который рассказывали охотники, произо¬шёл еще в пятидесятых годах. В то время Маята охотился на Тахоло вместе со своим сверстником Ингелеем. Как-то друзья наткнулись в тайге на тушу только что добытого тигром каба¬на, которого хищник ещё не успел отведать. Почуяв прибли¬
26
жающихся людей, тигр на всякий случаи отошел от своей до¬бычи. Дело было в марте, и все запасы продуктов у охотни¬ков подыстощились. Кабанья туша была как нельзя кстати. Обрадованный Мигелей достал нож, чтобы нарезать свежего мяса, но Маята схватил его за руку: не мы добыли, не нам и трогать. Мигелей стал обвинять товарища в трусости. Мол, ты чё, боишься тигра, «да пусть только сунется, мы ему покажем, где деньги зарыты». Но Маята был непреклонен. Дело дошло чуть не до драки. Маята так и не дал Ингелею прикоснуть¬ся к мясу. Каково же было их удивление, когда примерно че¬рез неделю, проснувшись утром в зимовье, они обнаружили под окном с той стороны, где спал Маята, следы тигра и туш¬ку только что задавленного им барсука. Хозяин тайги явно отблагодарил Маяту за то, что тот не разрешил Ингелею за¬брать законную добычу тигра. Как тигру удалось узнать, что именно Маята оставил ему мясо, осталось загадкой.
Марь Тракторная, наречённая так ещё в апогей коллек-тивизации, как и всё голубичные мари в этих местах, пред¬ставляла собой широкое сырое пространство в речной пойме, заросшее кустарником голубики вперемешку с таволгой, бо¬лотным багульником и козьей ивой. Из деревьев в таких ме¬стах обычно растут в основном лиственницы, иногда с редкой примесью берёзы. Со стороны реки к мари высоким зелёным валом подступали молодые чозенники.
Жара почувствовалась сразу, как только лодка ткнулась в берег. На косе, напротив ягодной мари, стояло около десятка остовов для накомарников из тальниковых жердей. На не¬скольких из них были укреплены самодельные пологи из ярко¬го ситца. Все кусты в округе утоптаны, словно по ним прогнали роту солдат. Кое-где виднелись кучи увядших веток, редкие об¬рывки газет и высохшие ленты тальникового лыка.
Накомарник Маяты стоял поодаль основного «городка», в устье старичной протоки. Из-под серого ситцевого мешка тор¬чали такие же серые, с кручёными жилами ноги самого Мая¬ты. Рядом в тени, вывалив язык, сидел чёрный лохматый пёс. Недвижимый воздух, казалось, был мутен и тягуч. Пахло кис¬лой ягодой и кострищем.
27
Край полога зашевелился и приподнялся. Оттуда пока¬залось мясистое, усыпанное оспинами варёное лицо с ред¬кой щетиной на подбородке, толстыми губами и маленькими пронзительными коричневыми глазками в узких прорезях. Сколько лет его обладателю, угадать было невозможно. Пока хозяин рассматривал гостя, пёс закрыл пасть и насторожился. Наконец лицо исчезло. Снова показались ступни ног, потом задница, обтянутая засаленными штанами, за ней — голая, узкая, на удивление ещё гладкая спина цвета сдобренного мо¬локом шоколада, худые жилистые руки и, наконец, большая, покрытая короткой седой щетиной голова на тонкой жили¬стой шее. Поднявшись во весь свой полутораметровый рост и изобразив на лице счастье, насколько это было возможно, Маята запел:
— О...её. Кого я визу. Родной друга приехал.
— Здорово, старина. Отдыхаешь?
— А...а. Ни говори, друга. Я им говорю, засем спесите. Зара вон какая. Не...е...т. Торопятся, спесат.
Подтянув повыше лодку, я принялся выбрасывать на косу привезённое барахло.
— Сицас, сицас, — услужливо запричитал Маята, кинулся к ближайшему свободному остову и вскоре притащил оттуда жерди для накомарника.
Пока я устанавливал полог, Маята суетливо помогал, шумно дыша. Увидев мелькнувшую в моём рюкзаке бутылку, остановился. Постоял немного в раздумье. Потом вдруг ки¬нулся к своему жилью. Вскоре оттуда стали доноситься его ругательства. Я оставил в покое рюкзак и стал наблюдать за действиями приятеля. Маята, вспоминая чью-то мать, выско¬чил из своего полога и стал лазить по кустам. Похоже, что-то искал. Наконец он вылез на косу, держа в руках пустой коте¬лок, и объяснился.
— От скатина. Такой капитальный маны был. Все съела, су- цье вымя.
Подняв хворостину, кинул её в сторону собаки.
— Пасла отсюда.
Убедившись, что собака удалилась, некоторое время он по-стоял, что-то соображая, потом, прихлопнув ладошкой по ма¬кушке головы, проговорил:
28
— Ладна, сицас рыпки заталахоним.
Снова полез в кусты, на этот раз туда, где просматривался залив, перегороженный цепочкой берестяных поплавков.
С мари на косу стали подходить люди — работники лесхо¬за. Первым появился молодой стройный удэгеец в повязан¬ном на голове белом платке, в синем спортивном костюме и коротких резиновых сапогах. На спине его еле умещалась на¬полненная доверху ягодой берестяная торба. За ним, беспре¬рывно обмахиваясь, вышли две женщины в белых косынках, белых, измаранных ягодным соком, будто окровавленных, ру¬бахах, заправленных в чёрные ситцевые шаровары. У той, что постарше, на спине был такой же короб, другая несла вёдра. Даже издали было видно, что женщины сильно устали. Едва переставляя ноги, все трое скрылись среди чозений, за ко¬торыми просматривались деревянные бочки. Вскоре на косу вышли ещё двое сборщиков. На этот раз взрослые мужчи¬ны. Они прошли совсем близко от меня. Оба в промокших от пота энцефалитных костюмах. Местные охотники эту одежду метко назвали «сифилитниками». Увидев на косе нового че¬ловека, люди поздоровались кивком головы, так и не сменив страдальчески-свирепого выражения на лицах.
Не прошло и четверти часа, как задымились костры. По-степенно лица людей отмякли. Засветились улыбки. Женщи¬ны, сбившись у костра, принялись готовить пищу. Мужики, тихо переговариваясь, полезли в воду.
Я тоже освежился в реке и прилёг на горячие камни воз¬ле костра. Пока варился рис, Маята осмолил на огне прине¬сённых с залива чебаков и мелко накрошил их на плоскости весла. Посолив сырую рыбью мякоть, поднёс закуску к костру. Аккуратно установил весло на камнях. Получилось нечто вро¬де стола. Проверил надежность сооружения лёгким нажатием руки, принялся искать кружки. Когда всё необходимое было рядом, он наконец успокоился. Немного посидел для прили¬чия. Всё-таки не выдержал моей преступной медлительности. Поводив рукой по коротко остриженным волосёнкам на голо¬ве, начал намекать разговором:
— Закуски-то, закуски. 0...её...ё, мильёны.
Я намёк понял.
— Может, не стоит спешить? К вечеру попрохладнеет, а?
29
— А мы по грамулецке, — маленькими, почти детскими пальчиками проиллюстрировал расстояние в несколько мил-лиметров.
Пришлось вставать и нести с реки заранее положенную в воду бутылку. Маята принял её бережно, словно дитя, и, отко¬вырнув жёлтым зубом алюминиевую пробку, плеснул на са¬мое дно кружек. Зажав свою посудину в ладошках, произнёс:
— За встречу. Я всё думал, как вы меня тогда наели. Замёрз бы... Сердесный ты музык. Гэ!
Стукнув кружкой о кружку, я ответил:
— Будь здоров.
К ночи, когда в бутылке оставалось ещё больше половины, Маята уже успел побывать в стельку пьяным и вздремнуть ря¬дом с потухшим костром. Я тоже, слегка разомлевший на жаре от выпитого, заснул в своем пологе и не заметил, как насту¬пил вечер. Проснувшись, вылез на воздух и принялся разду¬вать огонь, чтобы вскипятить чаю. Треск сучьев разбудил Ма- яту. Он зашевелился и сел:
— О е...ё, узе ноць. Нада зе так упиться. Совсем старый, ни- кудысний.
— Сколько ж тебе лет? — спросил я старика, перестав дуть на угли.
Маята посмотрел куда-то в небо, вроде там что-то было на-писано, и через некоторое время ответил:
— Вроде, семьдесят два. А мозет... семьдесят три.
— Да, возраст. Слушай, старина, я слышал, у тебя орден есть. Это за Отечественную?
— А...а, ницё особенного. Воевал как все. Раньсе белку стре-лял, потом самураев стрелял. Ты знаес, я тебе так сказу: уби¬вать людей дазе на войне ницего хоросого. Его, дурака, уми¬рать кто-то науцил, и мне деваться некуда — тозе помирай. Глупый народ. Цё ни зивётся. А...а, луцее не вспоминать.
Он махнул рукой и, привстав, дотянулся до бутылки. Плес¬нул себе в кружку. Выпил. Сморщился весь, сложил губы тру¬бой и, выпустив воздух, проговорил:
— Ух и крепкая, собацья дуса.
Когда загорелись ярко и почти бесшумно тальниковые су¬чья и незаметно подкравшаяся августовская ночь накрыла ма¬ленький костерок чёрным колпаком, Маята заговорил снова.
30
— Однако, помру я.
— Удивил, все мы там будем.
— Не...ет. Ты есё не помрёс. Ты есё молодой. А я помру. Я цусствую.
— Как же ты чувствуешь?
Обтерев рукавом комаров на лице, Маята тише обычного ответил:
— Болсой Саман мне сказал.
— Какой такой шаман? Сколько живу здесь, ни разу не слышал, чтобы среди удэгейцев Большой Шаман был.
— Э...э, нициво вы не знаете. На Бикине много саманов. Они все зивут здесь. Иногда я разговариваю с ними.
— И что же они говорят?
— Они сердятся. Люди забыли свои обыцаи. Если удэгей¬цы не вспомнят свои обыцаи, их здёт больсая беда. Я сказал об этом людям. Никто не верит. Все смеются.
Я был не готов продолжать эту тему. Спросил лишь:
— А как ты считаешь, Бог есть?
— Бох кругом: в лесу, в реке, в людях, — расставив руки, по-вёл ими вокруг.
Мне вспомнилось умение Маяты общаться с дикими зве¬рями, и я решил спросить об этом.
— А, Куты Мафа? — понял он наконец, что я спрашиваю о тигре.
— Его действиями тозе управляет Больсой Саман.
Не совсем поняв в тот момент, что старик имеет в виду, я попытался перевести разговор в другое русло.
— Слушай, старина, а дети у тебя есть?
Маята долго не отвечал. Снова налил водки и выпил. По¬сидел, уткнувшись лицом в ладони, вздохнул, поднял голову и заговорил:
— Зены у меня не было. С зенсинами гулял. Но никто не родился. Раньсе я всех любил. Сицас нет. Поцему, не знаю.
Сцепив на коленях руки, он умолк. Помолчав некоторое время, совсем обезоружил:
— Када любис, хоросо...о, када не любис, серце боли...и...ита.
В отблесках костра его лицо в этот миг казалось вытесан¬ным из сгорелого кирпича. За ним в чёрном небе светящими¬ся точками мерцал космос.
31
На следующий день, лишь чуть забрезжил свет, я вылез из своего полога, быстро оделся, напился прямо из реки, напя¬лил на голову капюшон сифилитника, чтобы не грызли братья меньшие, взял в руки приготовленные с вечера ведра и, вдох¬нув полной грудью, нырнул в росный таволожник: отправился зарабатывать себе право распоряжаться в течение целой зимы хоть маленьким, но собственным участком бикинской тайги. В те времена она ещё казалась безбрежной.
Той же зимой Маяты не стало. Его тело нашли в его же лод¬ке. Старик лежал одетым во всё самое лучшее, что у него было.
Владивосток, 1999
