В конце августа 1973-го я снова оказался в Улунге – один с рабочим (тоже Володей).
Мне предстояло отработать площадь на левобережье реки Зева в бассейне ключа Трофимовский.
До зимовья в устье ключа нас доставил, конечно-же, Андроныч, то и дело задевая винтом мотора о каменистое дно заметно пересохшей речки.
“Значит, через неделю забирать, да, Володя?”,- и оттолкнулся шестом от берега.
Зимовье (барачек по здешнему) оказалось небольшим, чистым, но к сожалению без печки. Охотник, по-видимому, решил сменить ее и еще не завез.
Проснулся я от того, что лунный луч прорезав через скудное оконце зимовье, осветил ближний угол каким- то призрачным зеленоватым светом.
Накинув куртку, я вышел и вдруг почуствовал робкое еле ощутимое дыхание осени, сбросившей еще не ломкий, пахнувший почему-то дымом листок мне на плечо. Я снял его бережно и держа в руке, как билет на долгожданный спектакль, тихо и счастливо рассмеялся. Мохнатые ресницы звезд над головой вдруг задрожали, с трудом сдержав серебряную слезу, чтобы не уронить ее в бесформенную шапку птичьего гнезда на наклонившейся к ручью голой вершине огромной ели.
Рано утром мы вышли в первый маршрут, и через полкилометра вступили в густой еловый лес.
Как он был непохож на зеленомошный ельник бассейна реки Арму, где мы начали полевой сезон!
Там чахлые, подгнившие, сломанные ели повсеместно проросли высокой вечно мокрой травой, с тучей комаров, облепляющих тебя при каждом шаге.
Здесь мы попали в настоящий заколдованный лес; то-ли земля Берендеев, то-ли владения Бабы Яги?
Огромные вековые ели, сквозь кроны которых едва просеивались лучи солннца, свисающие длинные «бороды» зеленого с сединой мха, чуть вздрагивающие от неощутимого ветра, и гнетущая тишина (именно гнетущая, до неприятного позванивания в ушах) создавали иллюзию присутствия кого-то невидимого, пристально наблюдающего за тобой.
Оба испытав это чувство, мы с видимым облегчением молча вышли за границу ельника и замерли, ошеломленые увиденным. Ошеломленные, потому что контраст между сумрачным лесом и тем, что мы увидели, был просто невероятен! Как-будто перед нами, сидящими в полутемном зале внезапно подняли занавес, заливая зал ярким волшебным светом с бравурной увертюрой невидимого оркестра!
Перед нами была, на первый взгляд, нескончаемая березовая роща! Да какая! До сих пор мы видели такую только в фильмах – сказках Роу и Птушко.
Удивительно ровные стволы, которые, казалось, вырастали из невысокой густой, еще не тронутой желтизной травы, на которую невесомо не падали, а спускались редкие позолоченные осенью листья, закружив голову, как немыслимый хоровод невест в длинных снежно-белых платьях.
Стояла тишина, но совсем не такая, как в ельнике. Это была обволакивающая умиротворяющая тишина, которую хотелось бесконечно слушать, забывая обо всем на свете.
«Беловодье! Истинно Беловодье!,- прошептал я, с пронзительной ясностью понимая, почему староверы выбрали эту землю.
Она, действительно, как земля обетованная была в полной мере созвучна их образу жизни, помогала взаимоотношениям с творцом природы, окружающим миром и друг с другом.
Размышления мои прервал шепот Володи: “ Тихо, ты! Молчи! Сейчас она выйдет!”
«Кто выйдет?» не понял я.
“Ну, она! Понимаешь! Машенька или Варенька - да не все ли равно! С косой и корзинкой!”
Я посмотрел на застывшее в благоговении лицо Володи и понял, что я совершенно не знаю его, проработав полгода рядом, и сколько мне еще придется учиться, чтобы хоть в какой-то мере понимать людей, что является одной из величайших ценностей, дарованных нам природой.
А на третий день Володя потерялся во время маршрута.
Обычно он шел то слева, то справа от меня, в пределах так называемой «голосовой связи”,
постреливая из моей ”мелкашки“ рябчиков, которых он обычно во время обеда поджаривал на прутике и сьедал полусырыми.
Но в этот раз или я увлекся, или он незаметно вышел из пределов слышимости, но так или иначе мой сорваный голос, метания по склону и выстрелы из нагана (мое ведомственное – императора Петра Великого Тульский оружейный завод 1905) были напрасны.
Усталый и расстроенный, поздно вечером я приплелся в барачек. Спал плохо, или скорее не спал, постоянно прислушиваясь. Утром я опять вышел на левый борт Зевы и по нему пошел вверх, в надежде, что Володя переждал ночь и, согласно десятки раз повторенному, ждал на месте.
Смеркалось. Донельзя вымотанный я выбрал место под двумя огромными лиственницами из-под корней одной из которых вытекал светлый ключик с необычайно вкусной ледяной водой. Точнее это был не ключик, а родник почти правильной круглой формы, глубиной в полметра.
Что-то странное было в этом роднике, но что я понять не мог и решил не забивать себе голову    (забот и так хватало
с лихвой). Из последних сил заготовил сушняка на костер, кое-как смастерил настил, запил водой банку “сгущенки” и мгновенно уснул.
Проснулся я от странных и совершенно незнакомых звуков - явственного женского плача-причитания или заунывной молитвы, исполняемой несколькими женскими голосами. Костер почти погас.
Дрожащими руками (приснится же такое, к чему бы?) я подбросил сухих веток, яркое пламя разогнало темноту и вот тут я испугался по-настоящему! Напротив меня за костром сидела женщина.
Вся в черном, в черном-же платке, из-под которого смотрели на меня огромные, немигающие, темные глаза.
«Не пугайся, Монахиня – я, Вера! А сестры матушкой звали. Здесь они вместе со мной вверх по Каменному ручью».
«Человек, знакомый тебе, крест наш (не антихристовый) поставит, да нескоро это будет-то. Пусть ужо упомянет нас, как невинно убиенных, а имена то пресвятая богородица и так знает.
Вижу – крещен ты, да среди тех, с красными звездами начертаными от антихриста тоже крещеные были, только отреклись они от веры-то и не будет прощения им во веки вечные. Многие, ох многие от суда мирского-то ушли, да суд то божий пострашнее будет. Ну, пойду я – идти то далече, разговорилась, людей давненько не видела, прости меня грешницу, а работник-то твой” - почти ласково добавила она, “тебя около сруба поджидает, нашелся он”.
Я еще долго всматривался в темноту, в которую она ушла, словно растворившись, сопровождаемая печальными криками совы «сплюшки», и еще какой то незнакомой ночной птицы.
Непреоборимый, какой-то внезапный сон сморил меня.
Вскочив, будто кто-то громко позвал меня по имени, я тупо смотрел на потухший костер думая про необычный сон (а вдруг не сон это?)
И тут я понял, что странного было в роднике - в нем ничего не отражалось. Абсолютно ничего: ни мое лицо, ни небо, ни нависающая ветка лиственницы? Желая проверить догадку, и заодно набрать воды для чая, я подбежал к роднику. И тут холодок снова побежал по моей спине - воды в роднике не было!
Дно его было абсолютно сухое, как-будто если и был родник, то очень и очень давно.
Голова закружилась от беспорядочно спутанных мыслей: ночное пение-плач, монахиня, родник...
Даже не позавтракав и не оглядываясь я быстро зашагал назад.
Уже, ближе к вечеру, на подходе к барачеку я увидел дымок от костра и причаленый бат.
Навстречу мне поднялись от костра Андроныч и Володя со смущенно-виноватым видом.
Оказалось, что по плоскому водоразделу он незаметно для себя перевалил в долину реки Биамо и проделав за два дня около 50 км выскочил на берег реки Бикин, где его подобрал каким-то чудом проплывавший охотник. (Спустя два года Михалыч передал мне картонку от сахара рафинада, найденую им в барачеке на устье Биамо, на которой углем написано: “Был здесь. Ушел искать наш маршрут. Володя“)
За чаем я рассказал о приключившемся со мною ночью и поразился, как изменилось лицо внимательно слушающего Андроныча.
«Вот оно, как-то... Значит не врал Толик. Ты, Володя знаешь его по прошлому году. Толик Решетько, участок у него по правому борту ниже Санькиного ключа. Так вот он лет пять назад завозил на Зеву кого-то, то ли геологов то ли еще кого то, врать не буду, да и заночевал возле костра. А ночью, по его словам, монахиня к нему приходила. Ну я тогда посмеялся - любит Толик приврать, да и к спиртяге (а он у него завсегда есть) приложиться перед сном любит, а оно видишь-то как!?»
А теперь вот послушайте оба:
«Был на Зеве на ключе Каменном в 30-х годах женский скит. Сколько там было их, откуда пришли и кто строил скит тогда-то никто не знал, а уж теперь-то и подавно, но настоятельницу монахиню-то у них Верой звали – это точно!” и выразительно посмотрел на меня.
“Когда чекисты-то пришли, то разное говорили – мол не нашли никого там, наверное через хребет ушли на Кхуцин, а там в Японию, да только не видел никто монахинь этих больше. Я так думаю, что после чекистов все они остались там убиенными да незахороненными по нашему обычаю-то, вот она, матушка и бродит там – напоминает о них, да где их найдешь теперь, сколько лет прошло... А поминать, а вдруг и правда живы тогда остались, пусть даже не все? Как же их поминать - грех ведь!”
Андроныч уехал, обещая вернуться через три дня, а я с Володей засиделся у костра. Спать вроде бы и не хотелось, но сизая дрема после трудного дня уже какими-то волнами начала накатываться на меня.
Страшный хохот заставил нас вскочить, парализовав руки и ноги, и сердце казалось тоже!
Это был поистине дьявольский хохот, потому-что ни один человек, так смеяться не смог бы! Глухие замогильные раскаты сменялись язвительно – торжествующими нотами! Внезапно хохот оборвался и в наступившей полной тишине я слышал не только гулкое биение своего сердца, но и казалось сердце стоящего рядом Володи. Заснуть мы уже не смогли.
Приехавший через три дня Андроныч, долго смеялся над нашими страхами и указал на бесформенное гнездо на голой вершине ели:
“Филин-рыболов это, давно живет здесь, а бывает, что после смеха то еше и свистит, как говорят, Соловей- Разбойник из сказки.”
Больше я никогда не был в тех краях.

В 1995 году по иницивтиве и участии Александра Михайловича Паничева – человека после
окончания геологического факультета, посвятившего свою жизнь изучению диких животных
и ныне доктора биологических наук, на правом высоком берегу Улунги поставлен высокий староверский крест – «голубец», деревянные части которого для долговечности проварили в крепком соляном растворе.
На кресте 122 фамилии расстрелянных участников восстания. Им было от 24 до 42 –х лет.
Думал-ли я тогда, что через 20! лет в совершенно чужой стране судьба снова напомнит мне о тех далеких трагических временах.